?

Log in

No account? Create an account

менделеев, как он есть

впервые приснился стишок на бумажке

герда гордо строит корты, поднимает бизнес-класс,
герда ездит на курорты - пляжи, в горы на кавказ,
герда местная акула, дома - мать троих детей,
вы подумаете, может, слишком много ей страстей?
говорит: "еще в субботу на пробежку все встаем"
мужу - танцы, да не просто - с эротическим бельем.
думаете дело в мантрах? почитании ошо?
думать можете, а правда - герде просто хорошо.

строить корты... ну, предположим, что сознание моё решило, что "за зож" круто, ну и теннис - спорт по-бАгатому, поэтому и бизнес-класс же.
и снова нас нанизывают холода,
дожди расписывают свой корявый почерк.
октябрь с вылазками из-под одеял,
ноябрь, выползающий из многоточий.
нас многократно убивал декабрь,
мы многократно умираем в креслах с пледом,
укутавшись в себя, схождение-развал,
развал-схождение босым по гололёду.
возраст человека - это когда рассыпается даже голос,
становится скрипуч и неразборчив, как почерк второклашки.
а возраст прошлого - когда не рассыпается ничего, потому что нечему рассыпаться,
ничего не дрогнет, всё страшно ровненько.
ужасающие метаморфозы из "не могу" в "могу".
а еще не прекращающееся сердцебиение и течение крови,
когда казалось раньше, что всё должно остановиться.
усталость от ощущения вины превращается в "ну и что".
и через время, может быть, придёт прощение.
сложнее всего простить себе то, в чем не виноват.
осознать, что ты "не мог" и сможешь не всегда, и жить с этим.
мне не бывает много воспоминаний, много слов -
больше 45 тысяч сообщений, сохраненных в блокноте.
оставленная переписка на будничном "до завтра".
я не хочу никому писать так больше,
не хочу ни к кому относиться, как к должному с "завтра",
и не могу больше хранить так, как было.
всё равно происходит какая-то внутренняя разгерметизация.
невероятно хочется сказать "прости",
а мне не перед кем извиниться. меня некому простить.
это оставляет меня в смятении дольше, чем нужно и больше, чем нужно.
я ненавижу доводить что-то до точки, но тут...
тут же это огромное эхо точек - ебучее троеточие.
но сильнее всего - тире между тогда и сейчас.
как странно, что то, что мы называем "навсегда" -
чаще всего является только желаемым временным отрезком.
наступающие настоящие "навсегды" кошмарны и болезненны.

4 окт, 2016

и вот твой сын -
ты поведешь ему коня под узцы,
хватит смотреть домашние сны.
а вот и дочь -
приезжий жених произнес длинную речь,
и будто гора родит мышь, камень с плеч.


не обвинят в непостоянстве взглядов
таких как ты - пустая горница,
бедна столица, раздробленное королевство,
раздарено наследство, нет стража у границ и
народ молчит. единственное средство,
твоя надежда, что смотря на это,
точнее - несмотря на это, под утро,
от всех бессониц детства она тебя спасёт.
ну, наконец-то.

нет ни строчки другого толка.
просто триста недель - долго.
одеваться степным волком
в карнавальную шкуру овцы.
я кошмарно пишу, пошло,
удобряю себя прошлым,
полирую свою ношу -
непрожитые три плюс три.
жена лота выходит утром,
встав с постели живым трупом,
исторически это глупо - ...
не оборачивайся, не смотри.
некоторые с ней здороваются, ухаживают, возятся годами,
а она устраивается на подоконник поудобнее в обнимку с ногами,
и это в двадцать плюс лет, с третьим размером мешков под глазами,
копна седых под русыми волосами, а внутри мокро, зябко, но рассвело.
историй много, и баек, смешых моментов, заливает щеки закат, стесняется, как кармин.
рассказывает про друзей, улыбается, лицо с партером и большой оркестровой до первых морщин.
рядом с кем-то темнеет быстро, ночью щелкает что-то над ухом, жжется, колется, крутит кольца на пальце, как локоны, мысли - как серпантин.
снова сыро, холодно, входит утро грозами, красит пеплом подъезды, грусть стекает больными белыми и стихает, за язык кусается первый выпитый анальгин.
мы научились выкручиваться из адских чистилищ, проходить квесты недель и месяцев, мы научились - т.е нам кажется, что мы умеем - вот так и взрослеем.
я не умею писать ни строчки толково, ни выглядеть на свой возраст, ну ничего такого, что отличало бы меня красочнее от меня задорного, городского, райгородецкого, если быть точнее.
несем в себе ген, днк, всю память подкожно в версии бета, а хочется выплюнуть всё начало этого лета, стереть татуировки июня с внутренней части закрытого века, как будто было не это.
возможность сказать, что всё хреново - большая дорога для одного, или маленькая, если в этом нет ничего такого, когда тебя столько, сколько можно, не мало-не много. когда ты не изворачиваешься ради лишней встречи, никого не калечишь.
эволюционно подтверждая злобу на всех похожих, выжидая, когда догорят окурки, мы освобождаем свои языки в полутемных прихожих, как только развязываем шнурки.
и вот на тебя опускается пустота, и это не лучший выбор, наверное, но пока, это единственное и первое, что чувствуется, щекочет по ребрам слегка, перебирая все нервы.
вроде в городе мы - ты на пушкинской, я на тринклера.
я хожу в универ под синклера, на бажанова, мимо двориков.
ты опавшей листвой ждешь дворников, пропадая на веснина.
я зачеты сдала, экзамены, проезжали мимо трамваи, но
рельсы сняли, в асфальт запаяна наша общая колея.
на работу на академика, на метро по утрам понедельника,
а теперь пешком ботанический не вишневый какой-то сад.
догоняешь последним транспортом, лечишь ночи бессонным августом,
покрываешь чернилами пальцы, выступаешь потом на лбу.
навещаешь меня простудами, лихорадкой на двое суток и
закаляешь больной рассудок аллергией на сентябри.
долетаешь обрывками песен, отдаляешь меня от пенсии,
проявляешься на предплечии, как реакция на манту.
раньше мы затаив дыхание наблюдали за облаками -
что-то важное проходило в километрах вверх надо мной.
отсчитаю четыре дорожки, чтобы чувствовать истошно
как все движется суматошно в паре метров вверх над тобой.
едешь в машине, смотришь на горы и вдруг хорошо.
страх взял за руку грусть, не прощаясь ушел.
боль захотела в отпуск на острова,
по горящей путевке - собраться успела едва.
апатия часто звонит, как из них никто,
но ничего не слышно из-за помех в метро.
постные щи вчера вышли на карантин.
ты замечаешь все это и остаешься один.

6 апр, 2016

через узоры пепельные на стеклах, сквозь грязевые потоки весенних луж
дети улиц, дети подъездов и подворотен разбирались с завтра, с вечером, и с когда-нибудь.
когда в саду вишневом косточка упадет, больно ударив в затылок холодной каплей,
если цвет опадает с яблонь, осенних груш, если трудно дышать, если зябко стоять на одной, как цапля -
озираешься, щупаешь шорохи в темноте. спрашиваешь себя про причины кардиограммы.
укрываешься с головой, будто это спасет, малыш. будто это под дых не тебя ударило утром рано.
будто завтра равно всегда, будто завтра всегда равно, будто все равно не всегда, а вот как хотелось.
и стихам моим не сплеталось плющом, не плелось лозой для упругого нового винограда тела.
они громко молчат внутри, паразитом-жуком живя, прогрызая дыру в заборе
между мной и не мной. междуречьем, межсловьем - между ноем и сыном ноя.
я ж налоги плачу, но акцизы, внутренние поборы...доживаешь и наконец поворот планеты.
в тридцать третий раз царь соломон берет тебя под конвой, в кольцо, чтобы после всего у тебя прошло и это.